Последний советский рассказ о маленьком человеке, и первый — о его душе

Тема «маленького человека» процветала в русском и европейском искусстве с середины XIX до второго десятилетия XX века. До этого в основном были герои, хоть «героические», хоть романтические. После мир стал столь мощен, что человеку полагалось или становиться его частью, или суперски противостоять.

И лишь в 70-80-х годах относительного благополучия вновь возник разговор о маленьком человеке. Таком, которого мир в спокойном состоянии не давит, но и не замечает. Настолько не замечает, что человек вроде как и лишний в этом мире.

В поздне-советском искусстве маленькими и лишними обычно оказывались представители интеллигенции. Занятые чем-то невнятным, многодумные, занудные. Вроде и неглупые, но какие-то душные. И совершенно неспособные на хоть какие-то действия, кроме вопрошания «доколе?».

Рабочие в СССР никогда маленькими и лишними не показывались. Наоборот, они — необходимые! А еще даже на фоне заводов-гигантов они всегда «большие». Сноровисто и бесстрашно управляющиеся со всей этой пылающей, гремящей, сверкающей, бешено крутящейся громадой, подчиняющие мощь машин своей воле.

Не только брутальные сталевары или монтажники-высотники; любая ткачиха, отделочница, доярка — все они казались повелительницами вверенной им стихии. Даже лупоглазая заждавшаяся замухрышка из фильма «Одиноким предоставляется общежитие» не выглядела жалкой, когда уверенно крутила баранку своего погрузчика.

"Ты жди, надейся..."

«Ты жди, надейся…»

Дождется, не дождется, но в целом место в жизни уже нашла

Дождется, не дождется, но в целом место в жизни уже нашла

А что представляет собой рабочий человек вне ипостаси «рабочего класса»? Когда он просто человек? Когда заводы и машины, а также все государственные лозунги и цели остаются за спиной и начинается просто частная жизнь?

Собственно, именно об этом и рассказывает перестроечный фильм «Маленькая Вера».

Да-да, фильм, который многие запомнили как смесь чернухи и п0рнухи, на самом деле — про маленьких людей, их жизнь, их личные проблемы. А главное — про их возрастные кризисы, до которых никому нет дела.

Давайте мысленно выбросим из фильма всю обнаженку, которая там мельтешит к месту и не к месту. Поговорим просто о людях.

То, что называется базовыми потребностями, у них удовлетворено. Все герои фильма живут в отдельных квартирах (кроме студентов в общаге). Пусть панельные хрущевки с видом на завод, но не бараки и не коммуналки. Нормальная для тех лет обстановка, бытовая техника. Хрусталь на праздничном столе. Кое у кого даже видеомагнитофон, роскошь тех лет. У Ленки Чистяковой, девушки из явно небогатой семьи — дефицитная электрическая швейная машинка.

Последний советский рассказ о маленьком человеке, и первый - о его душе

У девчонок модные прически, одежда и украшения. Какими наивными сейчас выглядят эти пластиковые серьги и браслеты, а ведь в тот момент были желаннее, чем мамино старомодное золотишко! Я сама такие носила (ах, молодость!). Парни в джинсах. Родители в подобающе-приличных платьях и костюмах.

И живут… ну люди как люди. Поорут друг на друга, но как-то нестрашно, не всерьез. Тут же и позаботятся, приласкают. Ну побузит отец спьяну, так ты ему лишнего под руку не говори, он и уймется. Тем более, что репертуар его выступлений известен наизусть. Друг за друга горой — семья! Детей вырастят, выучат, свадьбы им справят.

Немного смешная простота манер: звОнят вроде по делу, а разговор сначала ведут «прилично», издалека — а хто это? Соня? А какая у вас погода? Потчуют так старательно: кушайте хлеб, в нем все витамины! Но не это же в вину людям ставить, правда?

Все в порядке? Отчего же тогда такое ощущение надрыва и безнадеги?

Оттого, что из жизненного круга вычеркнута душа. Раз религии нет, то стало быть и души нет. Есть нормальное крепкое бытие, где наша цель — коммунизм, и есть психиатрия. А прочее — пьяная муть, интеллигентская заумь да молодая дурь.

Это сейчас у нас психология из каждой щели лезет. Хошь личную терапию, хошь групповую. Хошь серьезные книжки читай и сам в себе разбирайся, хошь интернет и дешевые журнальчики. А ведь тогда даже уровня глянцевых «псейхологов» не было!

Найдется сейчас человек, который не слыхал про кризис 3-х лет, 7-ми лет, подростковый, середины жизни? А тогда, 40 лет назад, какие-такие кризисы?! Ребенок просто балованный, ремня ему хорошего! Молодые больно сытые, с жиру бесятся — в армию, на работу, к плите, к станку пора! Мужик запил — так все пьют. Баба захандрила — так 40 лет бабий век, пора.

И единственной отечественной психотерапией были знаменитые кухонные разговоры. Когда только подруге можно было признаться в странной тоске. «Лучшее время жизни вроде бы, а выть хочется! Вот просыпаюсь ночью и думаю — как жить дальше?».

Последний советский рассказ о маленьком человеке, и первый - о его душе

И никто не скажет Вере, что она просто взрослеет. Была маленькой, а теперь становится взрослой. Что это нормально: временами думать кто я? где я? зачем я? кто вокруг все эти люди? почему ведут себя так, а не иначе? как жить дальше?

Но Вера совершенно не приучена к размышлениям, самоанализу. Она даже не знает, что это в принципе необходимо: думать, понимать, определять позицию, меняться, искать новые опоры. Ее мир просто рушится, не оставляя никаких надежд.

Да что там, она даже не в силах осмыслить, что замуж за москвича выходит! Так и планирует ехать на учебу в училище связи в областной город и жить там в общаге. Ленка, а что ты меня бросаешь? Мы что, с Антониной вдвоем там будем?

Ее подруге Чистяковой чуть проще. Она и сама посообразительнее, и судьба послала ей встречу со взрослым умным человеком. Поэтому может хоть как-то поддержать подругу, дать ей совет. Хотя бы подтвердить, что Вера не сходит с ума.

Вера еще не замечает, что и окружающие тоже сталкиваются со своими кризисами. Например, брат Виктор, осевший в Москве, страдает от комплекса провинциала, не может пока увязать новую и старую жизнь. Именно поэтому его так бесят мамочкины банки с соленьями для внука Мишеньки.

И мама тоже иногда пытается что-то рассказать Вере о своей молодости, своих кризисах. Но она тоже не умеет не только говорить, но и понимать о душе. Вот и получается что-то невнятное: как выходила замуж за любимого, а стала кухаркой при троих мужиках, да сын родился… о чем это?

И столичный красавчик Сергей тоже переживает кризис. Веселая игра завела в гибельную бездну. Забавно было на отдыхе порезвиться с покладистой веселой девочкой, подразнить ее тупых родителей. Конечно он не собирался являться на регистрацию брака, назначенную на октябрь. «Почему ты вернулся? — Страшно стало». Для новых понятий — узы, ответственность — еще не созрели слова. Но переворот в душе уже происходит.

Все эти слои считываешь сейчас, когда пересматриваешь фильм, опираясь и на немалый жизненный опыт, и на ставшую общепринятой психологическую теорию. Хотя бы в теории знаешь, что когда все вроде бы хорошо, а тебе плохо — это нормально. Надо выходить из зоны комфорта и прорабатывать личностные уровни.

Когда появился фильм, те зрители, что помнят его первые просмотры, пребывали в возрасте самой Веры и жили плюс-минус в сходных реалиях. Нам всем также бывало мутно, плохо посреди более-менее благополучной жизни. И нам говорили — с жиру беситесь! всё замечательно, а отдельные мелкие недостатки не стоят такого отчаяния. И казалось, что все вокруг врут, погрязли во вранье. Все — родители, учителя, наставники. Все врут!

А они даже не врали. Просто никто не умел говорить и думать о душе. Особенно о душе маленького человека. Поэтому так больно было даже вскользь касаться этой темы. И она казалась еще более запретной, чем показ голой задницы.

Я вот сейчас думаю: если бы душевные кризисы признали раньше, лет 40-50 назад, то может быть и не было этого жуткого перестроечного взрыва? Может быть, это накопившаяся непризнанная боль вопила «МЫ ЖДЕМ ПЕРЕМЕН!». А потом просто сорвало крышу и разметало всё, и плохое, и хорошее.

Может быть, всего-то надо было признать, что люди — они человеки? С душой, которая может болеть не только за голодающих детей Африки.

Источник